По сей день не простил.
При нем в карете сей не езжу.
Нынче для милых дружков... Шестерка взяла с места рысью, угрожающе запела труба форейтора, карета мягко закачалась на сильных упругих рессорах, с криками "пади, гей, пади!" вперед побежали скороходы в лазоревых кафтанах, в сафьяновых сапожках, в шапочках с перышками.
Александр Данилович откинулся на подушках, сладко зажмурился, сказал со вздохом: - Грешен, а люблю добрую езду.
Может, кровь во мне играет? Как думаешь, Сильвестр Петрович? Батька-то - конюх, оттудова оно, что ли? Всю дорогу вспоминали детские годы, службу в потешных, смешные и печальные события давних лет.
Апраксин вдруг вспомнил, как Петр Алексеевич велел поставить в Крестовой палате деревянный чан на две тысячи ведер воды, как в том чане плавали малые кораблики, паруса тех корабликов надували ветром от кузнечных мехов, как палили маленькие пушечки настоящим порохом... Измайлов захохотал, закрыв рот ладонью: - Трон прожгли, по сей день никто не знает, кто сие зло учинил... - А кто? - живо спросил Меншиков.
Да я и прожег! - смеясь, ответил Измайлов.
Порох в мисе бомбардиру понес, а Якимка Воронин, проказлив был покойник, возьми уголек горячий, да и швырни в мису.
Испугался я, мису возле трона и бросил.
Далее сами видели... - Окошко еще кто-то разбил, стекло синее, венецианское, дорогое было! - вспомнил Сильвестр Петрович.
