Маша продолжала рассуждать: - Так и Егорша, и Меркуров, и Крыков Афанасий Петрович об тебе судят.
Что ж мне бояться? Я тебя лучше их знаю, я вижу, как ты думаешь... Разгладив ладонью его лоб, она добавила: - Вот и сейчас думаешь, морщинки какие... Не думай, Сильвестр Петрович, отдохни, душенька... И, перебив себя, заговорила быстро: - Таисья у меня здесь была с Ванечкой, два дня жила.
И так уж мы с ней плакали, так сладко плакали; сказала мне: не пойду я, Машенька, за Афанасия Петровича, не пойду, и думать о сем мне горько... - О чем же вы плакали, глупые? - О том и плакали, - прошла ее жизнь, прошла по-хорошему; любит она своего кормщика по сей день, и более никого не любить ей.
О сем и плакали.
А ты-то чего плакала? - Вдвоем слаще плакать, Сильвеструшка.
Я еще в девках бывало одна никогда не плакала, а с подружкой - плачу, ну разливаюсь... Сильвестр Петрович громко захохотал, она дернула его за рукав, - дочек разбудит! Он, улыбаясь, стал раздеваться.
Спал немного - часа два; поднялся, покуда Маша еще спала, вышел одеваться в соседнюю горницу.
