Рябов оглянулся на нее - она улыбалась ему возле самого его лица.
Сильвестр Петрович опустил голову, чтобы не видеть: опять отберет он у Таисьи мужа, опять останется она одна в своей избе, и более не быть здесь счастью, наступит вдовье время... - Шутят у нас, - словно издали говорил кормщик, - смеются так-то: дескать, не тужи, красава, что за нас попала, за нами живучи - не улыбнешься.
Про Грумант так-то толковали, ан - нет.
Бывало - ну веселья разведем, ну смеху, ну плясу! И без вина, а ничего.
Сами на себя, на свое бедование, на свое горе смеемся.
Всего было... Узлы еще вязали.
Какие узлы? - спросила с интересом Маша.
У нас там, вишь, какое дело, - сказал Рябов.
Спячка. Она, Марья Никитишна, страшнее всего.
Она да цынга рядом живут.
А зацынжел - иродовы дочки и навалились.
Значит, самое зло сон и есть.
А чего в зимнюю-то ночь станешь делать? Грамоте мы не обучены, книг не имеем, что знали, все рассказали.
Тут и велишь - вяжите, ребята, узлы.
И урок ему, горемыке, задашь.
Сию, дескать, веревку, всю узлами накрепко завяжи, смочи, затяни потуже, а после - развязывай.
