За ней показалась Таисья, тоже поклонилась, потом вгляделась, шагнула вперед, опять остановилась, шепотом спросила: - Ты? Он молчал.
Живой? - Живой! - едва слышно ответил Рябов.
Возвернулся? - Возвернулся.
Таисья подошла еще ближе, сказала чужим голосом: - Бабинька, а ты и не видишь, кто к нам пришел? Бабка Евдоха завыла, запричитала, бросилась к Рябову, потом схватилась за голову, побежала топить печку, ставить пироги.
Рябов поднял Ванятку на руки, понес в горницу.
Сзади, шатаясь словно пьяная, с шалой улыбкой на бледных, дрожащих губах, держась за стенки, шла Таисья.
Кормщик положил Ванятку на лавку, обернулся.
Бабка Евдоха за стеной роняла на пол глиняные горшки, вскрикивала: - Ой, к добру, ой, к радости... Таисья с закрытыми глазами неподвижно стояла у дверного косяка.
Ждала? - спросил Рябов.
Сам знаешь, - не открывая глаз, прошептала она.
Вишь, и вернулся.
Ругалась, поди... Она слабо улыбнулась: - Сама себе такого выбрала! - И по сей день люб я тебе? - И по сей день люб! - открывая свои огромные глаза, так же тихо молвила Таисья.
И по сей день, и вчера, и завтра, и нынче, и до самой смерти.
