Замерев, почти не дыша, стояли таможенные солдаты с драгунами, смотрели, как здороваются с родной двинской землею морского дела старатели, как быстрые стыдливые слезы текут по их потемневшим обветренным лицам, как вынесли недужного, всего опухшего от цынги, и как он со стоном припал всем лицом к мокрой яркой траве... Первым поднялся Рябов, хлопнул Егоршу по плечу, сказал: - Длинен вырос! - Дядечка! - произнес Егорша, не помня себя от радости.
А мы уж и не чаяли... - Ничего, живой!.. - усмехнулся Рябов.
Многих схоронил, а все живой.
Не берет меня море.
Веди, брат, кашей угощай да говори, чего у вас слыхать.
Меня-то в поминанье записали? - Записали! - Слышь, Митрий! - позвал Рябов.
Меня в поминанье записали, оттого, небось, и жив.
Боговы шуточки... Митенька подошел ближе, насупился: - Все-то вы суесловите, дядечка! Разве бог шутит? Грех и думать так.
Вот он нас к земле родимой привел!.. - Ты отмолишь, молельщик! Егорша побежал хлопотать - варить мореходам кашу, таможенные солдаты разжились водочкой, Тимофей Кислов им рассказывал: - Прихожу в губу - на Грумант, а они там.
