Стоял и как ни в чем не бывало переругивался сиплым голосом с таможенными солдатами, которые уговаривали его сойти на берег, чтобы ответить писарю на казенные вопросы.
Да на кой мне шут вопросы твои! - говорил Кислов.
Я, может, бани русской длинные года не видел, я, может, одним снегом в кои веки умывался, а он - вопросы! Какие такие шанцы могут быть для своего человека? Что я, немец, что ли, чтобы мне таможенную роспись писать... - Тимофей Никитич! - крикнул Егорша.
Ужели живым возвернулся?! - А нет, мертвым! - с досадой сказал кормщик.
Ты, что ли, Егор, тут за старшего? Чего нас держат? Мало мы горя нахлебались? К дому пришли, так и тут не слава богу? Егорша, робея, шагнул вперед, поднялся по сходням, еще не веря себе, спросил: - Кислов? И впрямь... ну и ну! - Ки-и-ислов! - передразнил кормщик.
Эко диво отыскал! Что Кислов, когда и сам Иван Савватеевич здесь! Что Кислова два года, когда Рябов со товарищи не два, а почитай, четыре отзвонили... И, нагнувшись к люку, Кислов зычно крикнул: - Иван Савватеевич, жить выходи! Егор охнул, сунулся было к люку, но там заскрипели ступени, и тотчас же из каюты появился Рябов - совершенно такой же, каким был четыре года назад.
