На острове за кустарником и березками, у костра, опять запели.
Слов не было слышно, только напев - плавный, величественный и вместе с тем буйный - все ширился, все рос, теперь, должно быть, его слышали и в цитадели.
Где-то далеко в прозрачном воздухе ударил выстрел.
Иевлев прислушался.
Больше не стреляли, только песня звучала у костра... - На шанцах пальнули! - сказал Молчан.
Там рыбачьи посудинки гоняют, которые в Двину идут... У них пищаль здоровая, пороху не жалеют, как ахнут - в Архангельском городе слышно... Когда карбас капитан-командора отвалил, Кузнец швырнул молот и клещи оземь, обтер руки и отозвал Молчана в сторону, за могучий куст лозняка.
Худо? - вглядываясь в Кузнеца, спросил Молчан.
Худо! - А чего? - Прознал воевода клятый.
Молчан покосился на Кузнеца.
Тот рассказал, что кто-то из подписавших челобитную на Прозоровского похвастался, что теперь-де мздоимцу недолго лютовать, пойдет-де на Москву другая челобитная, где вся правда отписана о том, как силою, кнутом вынуждал сей вор посадских людей, гостей да Белого моря старателей подписи свои ставить, будто хотят они его воеводою еще на два года.
