Палач, ловкий рыжеватый дядя, его обругал: - Чего делаешь, шелопутный? В уме? Лекарь-иноземец в чулках и башмаках, в красивом, тонкого сукна кафтане, курил трубку и объяснял что-то старшему палачу Василию Леонтьевичу, который соглашался с лекарем и посмеивался, скаля мелкие, крепкие, очень белые зубы... Петр, не садясь на стул, приготовленный для него, оперся спиною о косяк двери и спокойно, своим сипловатым басом спросил: - Ну? - Да что же, батюшка, - колыхаясь всей своей утробой, ответил Ромодановский, - кое время отдыхали изверги, все на своем и стоят.
Околесицу врут, толчем воду в ступе.
Бьюсь нынче со старцем, ранее не могли, не был он обнажен монашества, а ныне расстригли, да что толку... Петр, переведя взгляд на дыбу, спросил: - Ты и есть старче Дий? Старик молчал.
Ты кто? - оскалясь крикнул Петр.
Оглох он, батюшка, - молвил Ромодановский.
Еще по первым пыткам и оглох.
Ныне вовсе как пень, да еще и в уме повержен.
Несет нивесть что... - Так иного кого взденьте! - с неудовольствием велел царь.
Что ж так-то время препровождать... Блок заскрипел, старика опустили наземь, вынули его руки из петель, обшитых войлоком, на рогоже отнесли подальше за кадушку с водой.
Но он тотчас же оттуда выполз и стал опять неотрывно рассматривать царя.
Худой, горбоносый дьяк деловито поднялся, пнул старика, как собаку, сапогом и вновь сел на свое место.
