Солдаты ушли довольные, перемигиваясь на простоту архангельского капитан-командора... Проводив посланных, пожелав им славной виктории над ворами, Иевлев прошелся по крепости, посмотрел, где что работают, поговорил с инженером Резеном насчет ходыченковского народу и зашел в избу, где лежал беглец с галеры - прозрачный, чистый, неподвижный, как покойник.
Легче тебе, Никифор? - спросил Сильвестр Петрович.
А все как и было.
Ни лучше, ни хуже.
Видать, пора... - Зачем пора? Отживешь еще.
Отживу? - Он тихо усмехнулся.
Нет, господин, пора.
Да ты садись, буду далее сказывать... Уже третий день он ровным голосом, спокойно, строю рассказывал Иевлеву страшную свою жизнь.
Тяжело тебе, я чай? - Чего тяжелого? Не пни корчевать... И он заговорил негромко, гладкими фразами, словно бы читая: - Человек злобен, дик и темен, в злобе своей превышает хитростью наидичайшего зверя.
Продавали меня из рабства в рабство шесть раз, и не было так, чтобы сделалось мне лучше, а только лишь горчее и страшнее делалась моя участь.
Однажды в Туретчине не уследил я за баранами моего господина, не видел, как лихие люди угнали отару.
И тогда тот, кому я был продан после азовского пленения, приказал городскому палачу вырезать мне веко на правом глазе - дабы не мог я больше не видеть.
